Представляю Вашему вниманию литературный анализ «Тридцатой любви Марины» Владимира Сорокина и «Русской красавицы» Виктора Ерофеева. Они очень разные, эти книги. А судьба героинь – одинакова. Одинаково трагична. Обе в детстве растлены своими отцами, обе рано познакомились с сексом, обе отдают дань модному сейчас лесбиянству. Становление обеих происходит на фоне безоблачного чужого пионерского счастья.
Владимир Сорокин называет себя «концептуалистом». Я не вполне понимаю, что это значит. Но литературоведы называют Сорокина, как и Виктора Ерофеева постмодернистами, включая сюда всех современных писателей, чье творчество не укладывается в привычные понятийные рамки, затруднено для рядового читателя и нуждается в их (литературоведов) толковании.
Я не отношусь к числу почитателей Сорокина. Его литературно-анатомические изыски a la маркиз де Сад вызывают у меня чувство глубокого отторжения , временами сопровождаемое рвотными спазмами. Но есть у него отдельные вещи, выбивающиеся из общего ряда и являющие печать таланта, глубоко скрываемого под маской безучастного наблюдателя, равнодушного и холодного.
Не берясь за оценку всего творчества Сорокина, я бы выделил достаточно необычные талантливые, на мой взгляд, «Очередь», «Норма» и главное, – «Тридцатая любовь Марины». Об этой последней книге и в сравнении ее с «Русской красавицей» В.Ерофеева я хотел бы сказать. Оказалось, что я не первый, кто сопоставляет Сорокина и Ерофеева. Они уже были объединены вместе с другими постмодернистами под одной обложкой в сборнике «Русские цветы зла» В. Ерофеева (кстати, рекомендую тем читателям, которые уже познакомились с российским постмодернизмом и хотели бы расширить свои познания). В аннотации к этому сборнику В. Ерофеев сказал: «сквозь непохожие и порой враждебные друг другу тексты проступает любопытный архетекст». Вот оно! Что я подсознательно и чувствовал. Остается загадкой, как два таких разных писателя почти одновременно создали столь взволнованные и тревожащие произведения о судьбе русской женщины.
И аристократичная преуспевающая переводчица «Интуриста», талантливая пианистка Марина, умная и циничная, и провинциальная плутовато-простоватая красавица Ирина, наивная и доверчивая, но умеющая не упустить ничего, из того, что плывет в руки, обе становятся, если не жрицами продажной любви, то содержантками высокого класса, дамами советского полусвета. Обе бьются за свое маленькое счастье.
Волей авторов каждая из героинь встречает своего героя, в лице высокопоставленного партийного функционера, способного составить счастье женщины в браке ли, в свободной любви…
Марина встречается с убежденным коммунистом, директором завода, твердо верящим в скорое пришествие светлого будущего. Во имя любви он убеждает Марину бросить социально враждебный «Интурист» и перейти на завод простой работницей. Марина духовно возрождается, становясь горячим адептом новой веры. Завершение книги – многостраничное цитирование из решений очередного Пленума КПСС, смутно напоминающee мантры членов секты сайeнтологов или заклинания шаманов, призывающих дождь. С той только разницей, что дождь когда-нибудь приходит. Тут Марина и обретает свое счастье. Вспомним, как счастливы члены всевозможных сект, одурманенные своими гуру! Наивный читатель увидит здесь лишь образец едкой иронии Сорокина в адрес коммунистического фантома, но пусть не обольщается он относительно благополучной судьбы Марины.
Зная тяготение Сорокина к описанию различных форм помешательства, можно с уверенностью сказать, что автор за рамками книги уготовил героине одну из этих форм. Все симптомы налицо.
Покровитель же Ирины, будучи человеком пожилым, на поверку оказывается физически слабым, что приводит к трагикомическим последствиям. Ассоциируя себя с Мадонной (не певицей), Ирина постепенно сходит с ума. Она начинает прозревать в себе спасительницу России и гибнет от воспаления легких в мистических поисках путей спасения.
Такая, вот, одинаковая судьба двух женщин, выбравших ошибочный путь. Возможно, я не пришел бы к такому заключению, которое наверняка будет воспринято неоднозначно, но неожиданно получил поддержку у самого В. Ерофеева. В эссе «Почему дешевеют русские красавицы» читаю: «Русская женщина была меньше раздавлена Советской властью, чем современным состоянием дел…Она справилась с муками социального эксперимента… но рынок оказался ловушкой для русской души. Рынок сбивает с толку своими соблазнами. Не имея философской базы, какую форму идеологии она способна выбрать?».
Безусловно, выводы Ерофеева относятся к постсоветским временам, но корни явления упираются в недавнее светлое прошлое, когда желающие продать себя на рынке свободной любви также с легкостью находили покупателя.
Повествование Сорокин ведет остро, полемично, шокирующе, как всегда, бросая вызов обществу. Оружие его – сарказм. Оружие Ерофеева – мягкий и тонкий английский юмор, которым он щедро наделяет и свою героиню, от лица которой стеснительно, стыдливо, намеками ведется повествование. Непревзойденной мне представляется эротическая сцена, в которой, в самый неподходящий момент (на Ирине) умирает ее пожилой любовник, и она, вызвав по телефону соответствующие службы, мечется в панике по его роскошной квартире, не справившись со сложным дверным замком. Достойно пера Чосера.
Да, и еще. The last, but not the least. Читая Ерофеева, не мог избавиться от ощущения, что его стилистика заимствована у Джойса – «Поток мысли». Сознательная ли это пародия, поскольку вся «Красавица» пародийна, или бессознательное пользование чужим приемом, хоть и прекрасно освоенным, не разобрался.
Надо сказать, что не всегда судьба дам полусвета так трагична. Видимо, это свойственно лишь русским женщинам, у которых Достоевский в крови. Достаточно привести в качестве примера Эвиту Перон, блестяще сыгранную Мадонной (певицей), да и судьба самой Мадонны говорит, что при известной степени таланта, честолюбия, твердости многого можно достичь.
Остается пожелать, чтобы большинству русских женщин, умело лавирующих среди трудностей жизни, удавалось избежать трагических крайностей Марины и Ирины.
